Земли, реки, моря повернули по-своему,
На природу нажали со всех сторон.
Только область одну не совсем освоили,
Область сердца, ничтожный район.
Не желает. Не хочет. Не слышит. Не слушает.
Бьется чаще, чем нужно, раз в пять.
Я ему говорю: «Понимаешь ли,— чушь это».
А оно: «Не хочу понимать».
Я ему говорю: «Я больна, нездорова.
Пожалей ты меня, жесткосерд.
Я тебе компенсирую, честное слово,
Поведу тебя в лучший концерт.
Я прошу тебя раз навсегда это бросить.
Я тебя умоляю: не мучь.
Я свезу тебя в лес, в подмосковную осень,
В колыхание листьев и туч.
Поглядим на закат... И, в конечном итоге,
Что нам делать, вернемся назад,
Там, куда тебя тянет, по Курской дороге,
Нас с тобою и знать не хотят.
Ну, а впрочем, боли до последнего вздоха,
Изнывай от любой чепухи,
Потому что, когда нам как следует плохо, —
Мы хорошие пишем стихи».
Вера Инбер, 1932
На природу нажали со всех сторон.
Только область одну не совсем освоили,
Область сердца, ничтожный район.
Не желает. Не хочет. Не слышит. Не слушает.
Бьется чаще, чем нужно, раз в пять.
Я ему говорю: «Понимаешь ли,— чушь это».
А оно: «Не хочу понимать».
Я ему говорю: «Я больна, нездорова.
Пожалей ты меня, жесткосерд.
Я тебе компенсирую, честное слово,
Поведу тебя в лучший концерт.
Я прошу тебя раз навсегда это бросить.
Я тебя умоляю: не мучь.
Я свезу тебя в лес, в подмосковную осень,
В колыхание листьев и туч.
Поглядим на закат... И, в конечном итоге,
Что нам делать, вернемся назад,
Там, куда тебя тянет, по Курской дороге,
Нас с тобою и знать не хотят.
Ну, а впрочем, боли до последнего вздоха,
Изнывай от любой чепухи,
Потому что, когда нам как следует плохо, —
Мы хорошие пишем стихи».
Вера Инбер, 1932